Мини-Отели Санкт-Петербурга

Как и многие писатели, он начинал как поэт, а стал гениальным прозаиком,

				
				
				
     Как и многие писатели, он начинал как поэт, а стал гениальным прозаиком,
имя которого, увы, было за семью печатями в Советском Союзе. Он пришел к
нашему читателю лишь когда приближался его столетний юбилей. Владимир
Владимирович Набоков словно продолжил тот знаменитый "серебряный век"
русской литературы, который, казалось, закончился Леонидом Андреевым,
Дмитрием Мережковским, Иваном Буниным, Михаилом Булгаковым, Александром
Куприным. Но оказалось, что не перевелись великие русские писатели. Хотя,
как и выдающийся английский стилист Джозеф Конрад (поляк по происхождению),
Набоков был англо-русским писателем, в равной мере превосходно владевшим и
русским, и английским. В нынешнем году исполнилось сто лет со дня рождения
В.В. Набокова.
"На небольшом греческом судне "Надежда", с грузом сушеных фруктов
возвращавшемся в Пирей, мы в начале апреля (1919 г.) вышли из
севастопольской бухты. Порт уже был захвачен большевиками, шла
беспорядочная стрельба, ее звук, последний звук России, стал замирать...".
Так закончилась Россия и для 20-летнего тогда Владимира Набокова, сюда он
уже не возвращался.
Что мы знаем о Набокове? Сравнительно немного. Немного, если сравнивать его
творчество с подобными ему корифеями русской литературы. Да, следует
отметить, что Владимир Владимирович был, в отличие от многих его
отечественных коллег, писателем элитарным. Его не поняла бы  Арина
Родионовна или даже Надежда Константиновна. Множество терминов, которых не
сыскать в самых подробных словарях, пестрящих не только на каждой странице,
а буквально в каждой строке, делают тексты Набокова понятными только для
очень подготовленной публики. Пример? Пожалуйста! "Я враг всяких
объединений и не желаю участвовать в организованных экскурсиях по
антропоморфологическим парадизам, мне приходится полагаться на собственные
свои слабые силы".
Однако элитарность -- не порок, не грех, а свидетельство величайшей
эрудиции и знаний, которыми обладал Набоков. Печально знаменитая фраза
убежденных большевиков "мы университетов не заканчивали" звучала для
Набокова признанием их невежества. Именно это человеческое свойство он
считал наибольшим злом, справедливо полагая, что оно привлекло русский
народ к октябрьскому перевороту, громко именуемому Великой Октябрьской
революцией.
Набоков был весьма сведущ в вопросах политики с раннего детства. Сын
крупного государственного чиновника, вхожего в царские апартаменты, он с
малолетства научился разбираться в перипетиях дворцовых интриг,
свойственных началу века. Юный Володя мог лицезреть и слушать П. Милюкова,
С. Витте, М. Лорис-Меликова, А. Куропаткина -- крупнейших деятелей
дореволюционной России.
Отец писателя Владимир Дмитриевич Набоков -- юрист, журналист, один из
основателей и руководителей Конституционно-демократической партии (кадеты)
был известным политиком, а после Февральской революции -- управляющим
делами Временного правительства России.
Как легко, однако, расправлялась Советская Россия с элитой своих граждан.
"Великий" реформатор Ульянов считал, что на "обломках самовластья" будет
создано новое поколение интеллигенции -- пролетарского происхождения. Ан,
нет. Не вышло. Интеллигенция рождается в муках, в муках не десятилетней
выдержки, а  столетней. Род Набоковых -- яркое тому подтверждение.
"По отцовской линии мы состоим в разнообразном родстве или свойстве с
Аксаковыми, Шишковыми, Пущиными, Данзасами, -- писал на склоне лет Владимир
Владимирович. -- Среди моих предков много служивых людей; есть усыпанные
бриллиантовыми знаками участники славных войн; есть сибирский
золотопромышленник и миллионщик (Василий Рукавишников, дед моей матери
Елены Ивановны); есть ученый президент медико-хирургической академии
Николай Козлов, другой ее дед; есть герой Фридляндского, Бородинского,
Лейпцигского и многих других сражений, генерал от инфантерии Иван Набоков
(брат моего прадеда), он же комендант С.-Петербургской крепости, в которой
сидел супостат Ф. Достоевский (почему супостат, читатель увидит ниже); есть
министр юстиции Дмитрий Николаевич Набоков (мой дед) и есть, наконец,
известный общественный деятель Владимир Дмитриевич (мой отец)".
"Итак", как начинал многие свои произведения Марк Твен, смею заверить
читателя, что величайшим русским прозаиком ХХ века был не Шолохов и отнюдь
не Бондарев, а  Набоков. В шорохе и треске разрядов, звучащих из
радиоприемника, за пеленой "глушилок" иногда удавалось услышать зарубежные
голоса, которые на разные лады повторяли одно имя: "Набоков". Тогда, в
средине 50-х, нам, молодым, одурманенным идеями социалистического реализма,
трудно было представить себе, что где-то за рубежом существует иной, на
первый взгляд, ирреальный мир русского творчества. Но он существовал и был
вполне реален. И Набоков был не классиком эмигрантской русской литературы,
а величиной в мировой прозе.
Он вошел в литературу романом "Машенька", изданным в 1926 году. Сирин, а
именно таким был псевдоним Набокова, заставил всерьез говорить о нем как о
восходящей звезде русской прозы. В то время творили  Нобелевский лауреат И.
Бунин, Кронин, Г. Грин. Но и на фоне этих блестящих писателей авторитет
Набокова был неоспорим.
     О, мы еще многого не знаем о русской литературе и ее авторах, живших за
рубежом. В университетах Нового и Старого света изучали творчество Набокова
и Алданова, а в школах и вузах  -- Седых и Бабаевского. История, которую
Набоков охарактеризовал как "история-дура", поставила, однако, все на свои
места. "Кавалер Золотой Звезды" смотрится сейчас, по крайней мере, как
карамельный роман, где желаемое выдается за действительное.
Первый роман Набокова вышел в Берлине, городе, который он ненавидел, и, как
он неоднократно подчеркивал: "выучу папуасский, но не немецкий...". Хотя в
Германии прожил много лет. Здесь погиб его отец, который был для младшего
Набокова больше, чем отцом,  другом. Может быть, долгие зимние вечера,
проведенные с ним за шахматной доской, и послужили впоследствии толчком к
написанию его знаменитого романа "Защита Лужина".
Набоков-старший  рыцарь без страха и упрека  погиб, как подобает истинным
во всем русским, для которых честь была превыше всего. Он заслонил собой
Павла Милюкова -- историка, публициста, министра иностранных дел во
Временном правительстве России, в которого целился террорист.
Вряд ли Россия переживала бы сейчас кризис власти, если бы в ее пенатах
сохранились личности, подобные Владимиру Дмитриевичу Набокову, ибо
проклятье нынешней России, и не только ее, в отсутствии в руководящих
верхах аристократов духа. А таковые появятся не раньше, чем через сто лет.
Летом 1919 года Набоковы переехали из Греции в Лондон. Здесь Владимир
Набоков поступил в Кембриджский университет; английский, который с детства
был его родным языком, не подвел его  он блестяще сдал вступительные
экзамены. Самым удивительным для него оказалось то, что даже многие
преподаватели считали Октябрьский переворот оправданным, а Ленина чуть ли
не мессией для России.
"Когда я допытывался у гуманнейшего Бомстона (педагога), как же он
оправдывает презренный и мерзостный террор, установленный Лениным, пытки и
расстрелы и всякую другую полоумную расправу, тот уверенно говорил, что не
будь союзной блокады, не было бы и террора".
Однако Набокова не увлекали политические коллизии, он уже в студенческие
годы весь отдался во власть сочинительства. Пушкин и Толстой, Тютчев и
Гоголь встали по четырем углам его мира.
Все лучшее, что было в его жизни, он связывает с Выру  дачей вблизи
С.-Петербурга. Здесь он познал прелесть первой любви, здесь он поймал в
сачок первую бабочку -- увлечение, ставшее страстью всей его жизни,
поставившее его в ряд выдающихся энтомологов. Выру был тем миром, который в
его восприятии являлся самым, самым большим и остался таковым до конца его
дней. Может, поэтому в его произведениях так часто упоминается богиня
памяти Мнемозина. Она, эта память, вела по направлению к Невскому или, как
писал сам Набоков, к "ныне проспекту какого-то Октября, куда вливается
удивленный Герцен". Его Большая Морская, с которой связано столько
воспоминаний, была переименована и получила название "улица Герцена", слава
Богу, не Троцкого и не Урицкого.
Но коль скоро разговор зашел о писателях, то следует подчеркнуть, что в
своих суждениях о них Набоков был весьма оригинален. Да, Герцена он
признавал и чтил. Но самое удивительное в том, что он считал ничтожным и
многословным нытиком Ф. Достоевского, пытавшегося посягнуть на власть царя,
не признавал Т. Манна, Э. Хемингуэя и Фолкнера, называя их "мальчиками на
побегушках". Откровенно издевался над известными во всем мире писателями,
став, во всяком случае по стилю, выше них, Джойса ("Улис"), Л. Толстого,
Флобера и Стивенсона.
Итак, Англия, Кембридж. И вдруг резкий поворот  Германия. Страна, с которой
была связана гибель отца. Здесь Набоков словно пережил то, что происходило
в его ненаглядной России.  Одряхлевшая немецкая монархия отдала власть в
руки диктатора. Набоков отпустил Советской России сто лет существования,
написав в порыве откровения, что "в России глуповатый коммунизм сменится
чем-нибудь более приличным, а примитивного в своих воззрениях Ульянова
забудут. Дайте истории (вспомните сова Набокова: "история-дура")
каких-нибудь сто лет". Он не намного ошибся, этот гений, который распознал
в черно-коричневых маневрах истоки новой мировой войны: в 1940 году
Набоков, который писал, что на его судьбе начертано жить в Америке, пересек
океан. И здесь Сирин обрел свое подлинное писательское имя  Набоков.
Он приехал в США, будучи уже известным писателем. После "Машеньки",
"Короля, дамы и валета" появился роман "Защита Лужина". Сначала он был
напечатан в 1930 году в Париже, а затем отдельным изданием в 1930 году в
Берлине. В облике его героя обнаруживаются черты самого автора, который
любил играть в шахматы с отцом, и, несомненно, к написанию этого романа
Набокова подвигнула вереница побед ставшего в 1927 году чемпионом мира
россиянина Александра Алехина. Жалость и боль по покинутой не по своей вине
родине сквозит в каждой строке этого романа. Угловатый, неопрятный Лужин,
которого автор не называет даже по имени, при всех его недостатках вызывает
симпатию  читателя. Его внезапно возникшая любовь, к встреченной на
немецком курорте соплеменнице (полная аналогия с женитьбой писателя на Вере
является второй нитью повествования Набокова, а первая, конечно же, --
шахматы. Как противостоять своему основному сопернику, итальянцу Турати,
было основой его жизни. Шахматы поглощали его всего без остатка.
"Он сидел, опираясь на трость, и думал о том, что этой липой, стоящей на
озаренном скате, можно ходом коня взять вон тот телеграфный столб...". И
вдруг в его размеренную жизнь, которая ограничивалась квадратом в 64
клетки, ворвалась любовь. В его жизни, как он полагал, "была единственная
гармония, ибо что есть в мире, кроме шахмат? Туман, неизвестность,
небытие..."
После матча с итальянцем Лужину стало плохо. Матч был недоигран с равными
шансами на успех. Но его невесту ждал серьезный разговор с родителями.
Гениальность Набокова состоит в том, что он заставляет вступать в игру,
вплетает в ткань повествования даже самые ничтожные, обиходные вещи. "Дочь
беззвучно расплакалась и вышла из столовой, стукнувшись мимоходом об угол
буфета...". Вдумайтесь в великолепие следующей этакой набоковской фразы:
"Буфет долго и обиженно звенел".
Читать без слез эпопею болезни и выздоровления Лужина невозможно. Он
вспоминал детство и водяной лифт, которым любила пользоваться его
гувернантка. Кстати, такой лифт был и на "Морской" в доме Набоковых,
описанном потом в "Других берегах". Мифы, выдумка и действительность
переплелись в "Защите Лужина" с удивительной, фантасмагорической
реальностью, заставляя верить в каждое слово романа, сопереживать по поводу
любой коллизии. И болезнь Лужина от умственного перенапряжения не кажется
надуманной. Вспомним Алехина: "В большом турнире надо бояться не проигрыша,
а психической депрессии, связанной с ним".
Язык, лексика у Набокова заслуживают особого внимания. Все богатство
русского языка, а русский, по мнению лингвистов, относится к наиболее
животворным, гибким и совершенным, использовано Набоковым в полной мере. А
если учесть, что им владеет, его использует великий Мастер, то понятно, что
в произведениях Набокова говорит, свидетельствует каждое слово. После
Пушкина и Тургенева, дороживших русским словом, Набоков оказался
продолжателем славных традиций, которые, казалось, навсегда были утеряны в
сумасшедшем, полном революций, войн и других катаклизмов ХХ веке.
Можно по-разному воспринимать оценки и отношения Набокова к, казалось,
несокрушимым авторитетам в мировой литературе. Но каждый имеет право на
свое мнение. Набоков же считал Чернышевского ("саратовского недоучку")
случайной фигурой в русской литературе. Достоевского определял как
шизофреника, копавшегося в нутрах своего естества. Оставим эти оценки на
совести гения. Но что необходимо заметить и подчеркнуть  точность его
анализа произведений Бабеля. В свое время, прочитав что-то из Набокова,
Бабель сказал: "Этому писателю не о чем писать". История (опять-таки
"дура") все поставила на свои места. Бабель оказался советской пустышкой,
писателем на потеху времени, с его примитивной одесской лексикой, с
претензией на народность.
Говоря о творческом наследии Набокова, никак нельзя обойти его две, можно
сказать, эпохальные вещи: "Другие берега" (вспомните герценовские "Письма с
другого берега", адресованные М. Бакунину) и "Лолиту".
"Другие берега" были написаны писателем в 50-х годах, когда он осмысливал и
словно подводил итог своей жизни. Это автобиография, написанная с таким
мастерством, что может войти в антологию, хрестоматию великих произведений
русской литературы. Она чем-то напоминает полные ярких красок описания
русского патриархального быта другого, непризнанного, увы, до сих пор
эмигранта Ивана Шмелева.
"Набоковский герб, -- начинает свое повествование Набоков в "Других
берегах", -- напоминает собой нечто вроде шашечницы с двумя медведями,
держащими ее с обеих боков: приглашение на шахматную партию у камина, после
облавы в майоратском бору". Да, Набокову было чем гордиться, -- своей
родословной, своей семьей, дорожившей традициями и наследием предков.
"Я люблю сцепление времен: в крымском имении Айвазовский, очень
посредственный (вот еще парадокс оценок), но очень знаменитый маринист того
времени рассказывал, как юношей он видел Пушкина и его высокую жену". Это
все из "Других берегов".
Нынешнее поколение, воспитанное на неприятии всего, что связано с царской
властью, забывает, однако, что за время самодержавия к смертной казни были
приговорены едва ли два десятка подсудимых, причем отпетых уголовников.
Самое "демократичное и справедливое" правительство совдепии уничтожило в
течение двух десятилетий не менее полутора миллионов своих сограждан. Об
этом в "Других берегах" напоминает Набоков. И он далек от имущественных
претензий к "красной" власти.
"Мое давнишнее расхождение с советской диктатурой никак не связано с
имущественными вопросами. Презираю россиянина-зубра, ненавидящего
коммунистов, потому что они, мол, украли у него деньжата и десятины. Моя
тоска по Родине лишь своеобразная гипертрофия тоски по утраченному
детству".
Именно детство столь выпукло и ясно обрисовал в "Других берегах" Набоков.
"Сыздетства (вдумайтесь, не сызмальства, а сыздетства!) утренний блеск в
окне говорил мне одно, и только одно: есть солнце  будут и бабочки.
Началось все это, когда мне шел седьмой год и началось с довольно
банального случая. На персидской сирени у веранды флигеля я увидел первого
своего махаона  до сих пор аоническое обаяние этих голых гласных наполняет
меня каким-то восторженным гулом".
Да, Набоков оказался со временем великим энтомологом. Его литературная
слава отнюдь не затмила его изысканий в области исследований мира
насекомых. Здесь он тоже был непревзойденным мастером. Во всех частях
планеты, начиная с Аляски и кончая Австралией, сачок писателя был темницей
для махаонов, которых он добывал с невиданным упорством, что в конце концов
привело к тому, что многие из пойманных им насекомых были реликтами и
получили наименование, тождественное его фамилии. Свидетельство
популярности Набокова как энтомолога? Пожалуйста. Журнал "Лайф" звонил,
спрашивая, не хочет ли Набоков быть снятым в красках (тогда цветная
фотография делала свои первые шаги) во время ловли бабочек. Но он был
популярным не только в журналах. Однажды, как он с юмором заметил, в
Нью-Мехико, среди высоких юкк и кактусов, за ним шла огромная вороная
кобыла, цель которой была предельна ясна, -- узнать, что хочет этот
странный тип от бабочек.
"Я родился 10 апреля 1899 года по старому стилю в Петербурге", то есть 22
апреля по признанному во всем христианском мире летоисчислению. Но Набоков
лукавил и на вопрос о его дне рождения неизменно говорил: "23 апреля". Уже
на склоне лет в интервью одному из наиболее близких ему журналистов Набоков
признался, что сместил свой день рождения на сутки вперед, дабы не
считалось, что он родился в один день с маразматичным Лениным.
Как тут не вспомнить величайшую по своей прозорливости фразу Набокова: "Мне
думается, что в гамме мировых мер есть такая точка,  где все переходит одно
в другое: воображение и знание, точка, которая достигается уменьшением
крупных вещей". Вот уж действительно не в бровь, а в глаз (как тут не
вспомнить Талейрана): от великого до смешного -- один шаг.
Пусть литературные критики  это их хлеб и призвание  скрупулезно
разбираются и оценивают все произведения Набокова. Нам бы хотелось лишь
ввести читателя в мир понимания великого писателя, которого, увы,
незаслуженно, забыла родина. Не буду перечислять все произведения Владимира
Владимировича. Они разнообразны. Что их объединяет и роднит, так это ни с
чем не сравнимый набоковский стиль. Ему не было и, пожалуй, не будет впредь
равных. Он настолько оригинальный, что плагиат окажется несомненным при
любой попытке подражания.
     Что еще? Ну, скажите, чего вы ждете? Конечно, вам надо сказать о "Лолите".
Сразу отмету все попытки назвать этот роман сексуальным, порнографическим.
Эти утверждения не выдерживают никакой критики. Только сексуальные маньяки,
любители "клубнички", способны были низвести эту исповедь Набокова до столь
дешевой пошлости.
"Лолита" -- это предостережение юным особам, которых Набоков именует
"нимфетками" -- термином, вошедшим благодаря ему в обиход не только
здравомыслящих людей, психиатров, но всех, кто мало-мальски разбирается в
логике начинающих созревать женщин. "Лолита"  это приговор пороку, и
последующая женитьба и беременность героини как нельзя лучше подтверждает
это.
     Что же хотел Набоков воскресить, а вернее, выкристаллизовать в душах своих
читателей? Стремление, желание к порядочности, к утверждению того, что
совместная жизнь возможна только с любимым человеком.
"... Если бы я предстал, как подсудимый, перед  самим собой, я бы
приговорил себя к 35 годам за растление и оправдал бы себя в остальном. Но
даже та Долли Скиллер (Лолита) переживет меня на много лет. Я желаю, чтобы
все эти записки были опубликованы только после смерти Лолиты, но покуда
кровь играет еще в пишущей руке, ты остаешься столь же неотъемлемой, как я,
частью благословенной материи мира, и я в состоянии сноситься с тобой, хотя
я в Нью-Йорке, а ты  в Аляске. Будь верна своему Дику. Не давай другим
мужчинам прикасаться к тебе". Такова концовка романа "Лолита", герой
которого поначалу кажется элементарным сексуальным маньяком, идущим на все
ради обретения, обладания 12-летней девочкой.
Да, начало романа предвещает бурное сексуальное развитие. Гумберт --  этот
развратник  о своем предмете воздыхания говорит так: "Лолита, свет моей
жизни, огонь моих чресел. Грех мой, душа моя. Ло-ли-та: кончик языка
совершает путь в три шажка по небу, чтобы на третьем столкнутся о зубы.
Ло, Ли, Та".
Пересказывать содержание романа не имеет смысла: он не только напечатан
наконец в бывшем Советском Союзе, но и экранизирован. Девчушка отдается
своему отчиму, и он, не пробыв и трех месяцев мужем ее матери, почти два
года возит ее в автомобиле по всем штатам Америки, останавливаясь на ночлег
в придорожным мотелях и городских отелях. Но счастье Гумберта призрачно: он
остается один, оставленный Лолитой, она поняла, что надо обрести не
мимолетный успех, а надежную гавань. Надо отдать должное герою романа -- в
результате долгих поисков он находит беглянку, одаривает ее деньгами, в
которых она нуждается, и уходит в тень, откуда и поступила его исповедь,
приведенная в начале текста о "Лолите".
Все, что не соответствует природе нравственных взаимоотношений мужчины и
женщины, даже очень молодой, заметим, противоестественно, и закончится
печально. Это и подтвердил вердикт Набокова, подведшего черту под
последними строками своего романа "Лолита".
Что еще хочет узнать любознательный читатель о Владимире Набокове --
писателе, энтомологе  все это в превосходных степенях.
Кажется, весьма уместным будет закончить рассказ о нем его собственной
фразой: "Для того, чтобы объяснить начальное цветение человеческого
рассудка, мне кажется, следует предположить начало эволюции природы,
животворную минуту лени и неги. "Борьба за существование"  какой вздор!
Проклятие труда и битв ведет человека обратно к кабану... Пролетарии,
разъединяйтесь! Старые книги ошибаются. Мир был создан в день отдыха".
Анатолий ИВАНОВ.
     Киевские новости
31/07/99.